avangard-pressa.ru

Паломничество в Кумано 1 - Усадьба

Придворный Цунэмунэ вновь провел день в особняке вице-советника. Почти каждый при дворе знал о тесной дружбе двух сановников, но для вида Цунэмунэ оправдывал свои частые визиты в особняк желанием обучить Фудзивару Нобуёри игре в мяч. Те, кто знал, что Цунэмунэ был склонен использовать свои личные знакомства в корыстных целях, тщательно избегали участия в его аферах. Тем не менее он не испытывал недостатка в покровителях. Экс-император Го-Сиракава благоволил к нему как партнеру в игре в мяч. Император Нидзо тоже был благосклонен к этому придворному, а Нобуёри сделал Цунэмунэ своим доверенным лицом.

— Цунэмунэ, что могло задержать военачальника Наритику и советника Моронаку?

— Они скоро должны прибыть сюда. Задержать их могло только желание приехать попозже и отдельно друг от друга, чтобы не привлекать к себе внимания… А вы послали весточку Корэкате?

— Мой дядя обещал приехать сегодня вечером. Его обязанности в Полицейском ведомстве не позволят ему освободиться днем.

— Если так обстоят дела, мы могли бы потренироваться.

— Нет, я устал. Этот день был довольно напряженным. Я переутомился и боюсь, моя голова не будет достаточно ясной для разговора, который состоится позже.

— Ничего страшного. Легкая тренировка помогает восстановить работоспособность.

Цунэмунэ и Нобуёри двинулись на спортивную площадку. В морозном зимнем воздухе стали гулко отдаваться удары по мячу. Сановники иногда отдыхали под деревом и переговаривались на пониженных тонах.

Позже здесь стали часто собираться некоторые из молодых придворных под предлогом проведения конкурсов поэзии или игры в мяч. Но главной темой их разговоров был Синдзэй.

Почти три года после окончания Хогэнской смуты авторитет Синдзэя был непререкаем. Он вознесся с обычной должности советника до положения первого лица после императора. И это, естественно, прибавило ему врагов. Во власти он был смел и инициативен, проводил политику «твердой руки». С окончанием боевых действий Синдзэй позаботился о том, чтобы повсюду без промедления был восстановлен мир. По его указанию проводились многочисленные и широкие радикальные реформы, принято новое налоговое законодательство в провинциях, запрещено ношение оружия в городской черте. По его приказам в правительственные учреждения были призваны наиболее способные чиновники, ему доверили назначать и отменять чуть ли не любые наказания и награды. Несмотря на определенные достижения, политика Синдзэя устраивала далеко не всех. И среди многих придворных распространилось мнение, что новоявленного диктатора следует обуздать.

Существовали разные мнения насчет того, порождают ли конфликты тиранов или тираны — конфликты, но все сходились в одном: во главе государства встал деспот, присвоивший себе необъятную власть. Хотя дела в стране складывались в его пользу и проницательность диктатора не подвергалась сомнению, недовольные правлением Синдзэя утверждали, что он обязан своими успехами главным образом военной поддержке Киёмори. Одного этого было достаточно, чтобы возбудить обиду дома Гэндзи. Пошли разговоры о том, что в интересах государства необходимо постепенно удалить от власти Синдзэя и его сторонников.

В результате частых встреч и трудных переговоров в усадьбе Нобуёри против Синдзэя созрел заговор. Планировалось реализовать его в течение ближайших двух лет. Однако в конце ноября 1159 года, когда распространились слухи о намерении Киёмори совершить паломничество к гробнице Кумано, отстоявшей в семи днях пути от столицы, заговорщики решили, что это самое подходящее время нанести удар — такой возможности позже могло больше не представиться.

Предыдущим днем заговорщики уже встречались в усадьбе Нобуёри, другую встречу руководители заговора — Цунэмунэ и Нобуёри — назначили на сегодня.

Полуденное солнце светило с одной из сторон спортивной площадки. У ворот расположились прямо на земле пять-шесть человек. Военачальник Наритика и советник Моронака присоединились к этой группе людей, которые на первый взгляд обсуждали безобидные спортивные темы. Однако предметом их разговора была более важная проблема.

— Итак, Киёмори отправляется к гробнице Кумано четвертого декабря?

— В этом не может быть сомнений. Я узнал о дате его отъезда от абсолютно верного человека, который часто бывает в поместье Рокухара, — ответил Наритика.

— Четвертое декабря. Это означает, что у нас осталось мало времени…

Заговорщики невольно вздрогнули, осознав всю степень опасности задуманного предприятия. Время для колебаний закончилось.

— У нас были все основания предполагать, что паломничество состоится ранней весной, но изменение его сроков заставляет ускорить наши приготовления. В любом случае дальнейшее обсуждение плана выступления должно происходить внутри дома.

Собеседники удалились в помещение. Ставни на окнах были закрыты, а стражники расставлены в коридорах и галереях, чтобы предупредить появление незваных гостей. С приходом после захода солнца дяди Нобуёри, Корэкаты, бывшего командующего корпуса охраны, разговор принял более конкретный характер. Как глава Полицейского ведомства, Корэката нес ответственность за поддержание порядка и спокойствия в столице. По убеждению заговорщиков, его влияние и воины Ёситомо из дома Гэндзи гарантировали успех задуманного дела.

Утверждали, что господин Красный Нос, владелец многочисленных лавок у входа в торговую часть города близ ворот на Пятую улицу, был выскочкой. На его складах работало много людей — мужчин и женщин. Склады были забиты тканями из хлопка, красителями, гребнями, косметикой и благовониями из Китая. Настоящее имя торговца — Бамбоку, но из-за некоторых особенностей физиономии к нему прилипла кличка Красный Нос. Эта деталь его лица действительно была окрашена в цвет переспелой клубники. Впадина на одной из сторон той же детали — результат перенесенного им в детстве сифилиса — делала торговца несколько курносым. То, что для другого сорокалетнего мужчины считалось бы недостатком, стало преимуществом для Бамбоку. Нос придавал выражению его лица подкупающую любезность. Если бы Бамбоку имел абсолютно правильный нос, то его лицо могло бы насторожить собеседника, поскольку оно выглядело бы хитрым и коварным. Торговца редко называли настоящим именем. Среди партнеров-купцов он назывался господином Носом. К нему часто обращались как к Красному Носу или просто как к Носу, поэтому неудивительно, что многие люди вообще не знали его настоящего имени.

— Бамбоку, кажется, дела у тебя идут все успешнее.

— О, достопочтенный Цунэмунэ! Вы совершали утреннюю прогулку по торговой части города?

— Нет. Этой ночью я был у вице-советника — для участия в поэтическом состязании, как ты, должно быть, знаешь.

— В таком случае вы зашли сюда на обратном пути домой?

Цунэмунэ кивнул:

— Ты, кажется, уже занят делом в столь ранний час. Позволь мне сказать тебе несколько слов внутри помещения.

— Не надо церемоний. Прошу сюда, пожалуйста.

Бамбоку повел гостя по узкому проходу, мимо скотного двора и ряда складских помещений во внутренний дворик.

— Вы могли бы пройти сюда через ворота.

— Они были заперты.

— С моей стороны было легкомыслием не отпереть их. — Заглянув по пути в покои супруги, Бамбоку сказал: — У нас гость, достопочтенный Цунэмунэ. — Он повел придворного через дворик в комнату, освещенную утренним зимним солнцем.

— У вас, купцов, замечательные дома — солнечные и просторные.

— Они едва ли могут сравниться с вашим прекрасным особняком, господин.

— А что толку? Соблюдение традиций, социальное положение, поддержание своего статуса сильно осложняют жизнь придворных. У нас меньше возможностей бывать на солнечном свете. Император и придворные дамы проводят свое время в помещениях, освещаемых светильниками. Лучше не богатеть и не строить более просторные дома.

— Ну меня-то едва ли можно считать богатым купцом здесь, на Пятой улице. Впрочем, я не лишен честолюбия… И надеюсь, что не утрачу вашего покровительства.

— Я слышал, после войны ты приобрел значительное состояние.

— Так кажется со стороны, на самом деле все гораздо скромнее.

Цунэмунэ рассмеялся:

— Не бойся, Бамбоку. Я пришел не для того, чтобы занимать у тебя деньги.

— Что вы, господин! Даже если вы попросите невозможного, я буду рад оказать вам услугу.

— Ты просто льстишь, полагаю?

— Могу ли я быть неискренним со своим благодетелем?

Как раз в это время, закончив утренний туалет, вошла хорошенькая супруга Бамбоку, которая была лет на двадцать моложе, чем он.

— Добро пожаловать, господин. Вы пришли рано для такого холодного утра.

— А, Умэно! Как ты? Чувствуешь себя хорошо, надеюсь?

— Спасибо, господин Цунэмунэ.

Умэно одарила Бамбоку чарующей улыбкой. Он смотрел на свою супругу влюбленными глазами.

— Принеси, дорогая, сладостей или чего-нибудь в этом духе. И пожалуйста, зеленого чая, — попросил Бамбоку супругу, которая удалилась с застенчивой улыбкой.

Жена Бамбоку, внучка разорившегося советника, служила до прошлого года в поместье Цунэмунэ. И тот нашел ей супруга. Сам Бамбоку был в свое время мелким служащим при дворе. На этом пути он мог стать в лучшем случае смотрителем за слугами. Десять лет назад Бамбоку оставил свой пост, купил небольшую лавку в торговой части города и стал купцом. Пользуясь прежними связями, он совершал торговые сделки с императорским дворцом и придворными дамами. Цунэмунэ, впервые встретившего Бамбоку в доме регента, понравился забавный купец, который добродушно воспринимал подтрунивания в свой адрес. Находя купца столь же честолюбивым и энергичным, как он сам, Цунэмунэ стал покровительствовать проницательному Бамбоку. В конце войны, когда обозначился дефицит многих видов товаров, Цунэмунэ негласно содействовал тому, чтобы Бамбоку достался выгодный заказ — поставлять двору строительные материалы для сооружения нового дворца. Деловая активность Бамбоку имела следствием постройку купцом для себя великолепного дома и ряда складов у ворот, выходивших на Пятую улицу.

Упрочив благосостояние, Бамбоку обнаружил, что нуждается в жене для ведения домашнего хозяйства. Ради приобретения благородного звания он добивался руки женщины из высшего сословия, скажем, дочери придворного, который испытывал сейчас материальные затруднения. Кроме того, продолжительная служба при дворе возбудила в нем тайное стремление к подражанию жизни аристократа. Подходящую невесту подыскал Цунэмунэ, в знак благодарности объявленный Бамбоку благодетелем, которому он обязан по гроб жизни. Бамбоку предчувствовал, однако, что ему придется дорого заплатить придворному за оказанную услугу. Этим утром он мгновенно понял, что пришел день расплаты.

— У вас просьба? Какая именно? Я готов сделать все, что требуется.

— Нет, Бамбоку, я пришел к тебе не с просьбой. Наоборот, с предложением — разбогатеть еще больше.

— Ваши слова звучат слишком хорошо, чтобы им поверить в нынешних условиях.

— Нет, я не предлагаю ничего невероятного, но ты должен обещать свое согласие или сразу отказаться, прежде чем я изложу суть дела.

— Я, естественно, не буду отказываться. Это сверхсекретное дело?

— Бамбоку, не проследишь ли ты сначала, чтобы были закрыты ставни и чтобы нашему разговору ничего не помешало?

Затем Цунэмунэ раскрыл Бамбоку часть плана заговора. Увидев, как заинтересовался Нос, он добавил, устремив на собеседника испытывающий взгляд:

— Если ты выдержишь это испытание, уверяю тебя, что ты добьешься всего, чего хочешь. Бамбоку, ты позволишь нам встречаться в твоем доме? Мы не можем рисковать, собираясь за городскими воротами. По-моему, этот бурлящий торговый квартал является самым безопасным местом для нас. В будущем многие из нас будут приходить переодетыми.

Цунэмунэ сделал своему собеседнику еще одно предложение:

— После Хогэнской смуты действует строгий запрет на ношение оружия. Мы в оружии очень нуждаемся. Сможешь ли ты достать все, что нам нужно? Как ты понимаешь, это следует сделать негласно.

До полудня Цунэмунэ оставался в доме купца. Жена Бамбоку между тем приготовила и подала великолепное угощение, включая бутыль ароматного вина из Китая, которая была приобретена на рынке у купцов, ведших торговлю через море. Покидая дом купца, Цунэмунэ незаметно вышел черным ходом и направился к берегу реки. Он обнаружил запряженную быками карету под зимним солнцем в условленном месте. Мальчик-погонщик быков спал, растянувшись на траве. Цунэмунэ стал смотреть через реку на другой берег. Там виднелись стены и деревья поместья Рокухара.

По окончании Хогэнской смуты Киёмори говорил:

— Настало время совершить паломничество к гробнице Кумано, чтобы поблагодарить богов за милость судьбы. Я обязательно совершу его в этом году.

Последний раз он посещал гробницу в 1154 году, когда умер его отец Тадамори.

Мачеха Киёмори, Арико, навестила поместье Рокухара, когда пасынок бросил шутливую реплику:

— Я так долго не был у гробницы Кумано, что боги непременно накажут меня.

— Киёмори, вы слишком невоздержанны на язык, — отозвалась Арико суровым тоном. — И вы когда-нибудь пожалеете о своем богохульстве. Тадамори, ваш великодушный отец, был чрезвычайно богобоязненным человеком, вы совсем не похожи на него в этом отношении. Помните, однако, что вы — глава дома и хотя бы потому должны следить за своим поведением в религиозных делах.

Отповедь Арико заставила Киёмори умолкнуть. Он всегда чувствовал скованность в ее присутствии. После смерти мужа Арико вняла уговорам одной монахини и поселилась в местечке к северу от столицы, где проводила время в религиозном бдении. Изредка она навещала Рокухару, и тогда Киёмори казалось, что он нашкодивший мальчишка, вызванный к родителям для воспитательной беседы. Больше всего его раздражала привычка мачехи повторять после каждой фразы «твой замечательный отец, покойный Тадамори». Не только Киёмори, но и его супруга Токико испытывала благоговейный страх перед Арико. Та же искренне восхищалась своим старшим внуком Сигэмори. Она считала его безупречным молодым человеком, который, в отличие от Киёмори, не только был щепетилен до мелочей, но также более отзывчив и внимателен к ней, чем любой другой представитель их дома.

— Прежде всего вы должны совершить паломничество в Кумано. Возьмите с собой Сигэмори. Попросите прощения за прошлые грехи и благословения для себя и родственников.

Арико всерьез уговаривала Киёмори съездить к гробнице Кумано, и в этом вопросе он был с ней согласен. Но поскольку на Киёмори была возложена обязанность восстановить дворец в пригороде Сиракава, он не мог уехать, пока наконец не выполнил поручения. Всю осень Синдзэй постоянно советовался с Киёмори по вопросам гражданских реформ, и, хотя это отнимало у военачальника немало времени, ему было приятно приобщиться к политике. Он ожидал, что к середине декабря бремя обязанностей станет легче. Когда Киёмори упомянул о своем желании ехать в Кумано, Синдзэй горячо одобрил это намерение и даже послал военачальнику подарок по такому случаю.

За несколько дней до отъезда Киёмори послал своего брата Цунэмори в Эгути организовать ночлег для своей группы паломников и нанять лодки, чтобы проделать часть пути в Кумано по реке. Четвертого декабря Киёмори в сопровождении своего старшего сына Сигэмори, Мокуносукэ и пятидесяти слуг покинул Рокухару. Первый раз они остановились на ночлег в Эгути, которого достигли, идя на лодках по реке Ёдо. Перед паломниками открывался выбор: добираться в Кумано по суше или по морю. Предпочтение было отдано морскому пути, поскольку вместительное парусное судно могло доставить до места назначения всю большую группу паломников.

В Эгути Киёмори ожидал Цунэмори. Сигэмори остановился на ночлег на другом постоялом дворе.

Киёмори, принявший обет воздержания до конца паломничества, приготовился отойти пораньше ко сну, игнорируя возлияния и веселье, обычные в Эгути. Лишь несколько светильников освещали его притихшую комнату.

— Господин, прошу простить меня за беспокойство.

— А, это ты, Старый? Что случилось?

— У меня известие от вашего брата.

Мокуносукэ сидел на коленях в соседней комнате и следил за выражением лица Киёмори. Он хотел определить, какое впечатление произведет на хозяина его сообщение.

— Старый, ночь холодна. Зайди лучше ко мне и закрой за собой дверь.

Мокуносукэ вошел и, опустившись на колени перед Киёмори, стал передавать своему господину то, что сказал ему Цунэмори.

В свои восемьдесят лет Мокуносукэ оставался тем же слугой, к которому Киёмори обращался с детства — Старый. Свидетель многих человеческих дел и поступков, воспринимавший их сейчас бесстрастно, как полет осы или бабочки, как незаметный рост деревьев или цветов, старый слуга начал тихий монотонный рассказ. Он звучал так, будто его произносила маска, увенчанная прядями белых как снег волос.

Однако то, что Киёмори услышал, заставило его вздрогнуть. Он узнал, что хозяйка дома, где они разместились, была вдовой придворного и теперь стала буддистской монахиней. Многие еще помнили, что эта женщина получила известность в столице как дева веселья. Затем стала наложницей императора Сиракавы, который отдал ее в жены Тадамори из дома Хэйкэ. Эту женщину, родившую от Тадамори нескольких сыновей, называли госпожой из Гиона.

Поборов замешательство, которое вызвал в нем рассказ старика, Киёмори повернулся к Мокуносукэ с мрачным выражением на лице. Киёмори почувствовал, что Цунэмори сыграл с ним злую шутку. Ведь это была его мать, его родная мать, которая много лет назад бросила своего обедневшего мужа и сыновей. Он уже давно перестал ее вспоминать, отказывался думать о ней как о своей матери, но Цунэмори, как выяснилось, никогда не забывал ее. Он каким-то образом разыскал мать и привел к отцу, находившемуся на смертном одре. Даже после этого брат, очевидно, встречался с ней, скрывая это как от Киёмори, так и от мачехи Арико.

— Старый, это Цунэмори тебе рассказал?

— Да.

— Возможно, у Цунэмори была такая мать, но не у меня. Я не хочу видеть ее. С какой стати мне ее видеть? Скажи ему об этом.

— Вы не хотите встречаться с ней?

— Старый, зачем мне этого хотеть? Ты ведь все понимаешь лучше, чем кто-либо еще. Зачем ворошить пепел прошлого?

— Я рассказал вам все это, зная о прошлом.

— Тогда почему ты пришел ко мне? Ты растревожил меня в первую ночь паломничества.

— Я опасался этого. Но ваш брат считает, что миновать это место и не встретиться со стареющей матерью в память покойного отца было невозможно. Мне показалось, он говорил весьма искренне.

— Что? Ты смеешь настаивать на встрече? Я уже сказал тебе, пустоголовому, что такой матери у меня нет! Кем бы ни была та женщина, пусть Цунэмори встречается с ней, если считает это необходимым. Я же устал и хочу спать. Где мне лечь?

Служка, дремавший позади Киёмори, пробудился и удивленно заморгал ресницами, услышав голос своего хозяина. Вскочив, он провел Господина Харимы в опочивальню, освещая помещение светильником. Все слуги уже давно спали. Примерно в то время, когда Киёмори должен был уснуть, из его комнаты украдкой выбрался человек. Мокуносукэ, еще не спавший, следил за тем, как он крадется по коридору, натыкается на ставень и затем отпирает дверь. Насторожившись, Мокуносукэ окликнул незнакомца. Это был Киёмори, который вздрогнул, развернулся и стал всматриваться в том направлении, откуда прозвучал голос. В темноте он усмехнулся:

— Это ты, Старый?

— Господин, что побудило вас выходить в сад в такую холодную ночь?

— Никак не могу уснуть в первую ночь в незнакомом месте. Сказать по правде, Старый, я передумал. Где она находится?

— О чем вы, господин?

— О покоях госпожи. О ней говорил Цунэмори.

— Вы решили встретиться с ней?

— М-да. — Киёмори неловко почесал макушку. — Когда я подумал обо всем этом, то пришел к выводу, что ей должно быть лет шестьдесят. Мне уже идет сорок третий год. Смешно позволять прошлому брать над собой власть настолько, что это создает помехи для встречи с женщиной, с которой находишься под одной крышей. Я думаю, что буду сожалеть, если уеду отсюда не повидавшись с ней.

— О, это звучит весьма разумно.

— Старый, ты полагаешь, я поступаю правильно?

— Я с самого начала надеялся, что вы поступите таким образом. Ваш отец тоже хотел бы этого.

— Верно. Он не был таким упрямым, как я. Перед самой смертью отца Цунэмори привел ее к его постели, и я слышал, что отец сказал ей, женщине, которая так часто изменяла ему.

— Я знаю об этом.

— Старый, я плакал, когда слышал их разговор. Плакал, узнав о большой любви отца к той, которая причинила ему столько боли.

— В представлении вашего отца она заслуживала жалости. Он, должно быть, придерживался такого мнения много лет, до их окончательной разлуки.

— Я вряд ли смогу быть достойным его. Но что бы ни было, нельзя отрицать — именно она родила меня. По крайней мере, я могу последовать примеру Цунэмори и встретиться с ней в этот раз. Проводи меня к ней, Старый.

Этой ночью Киёмори встретился с матерью, у нее уже находился Цунэмори.

Она оказалась не такой, какой Киёмори ожидал ее увидеть.

Мать не выглядела ни печальной, ни одинокой. Наоборот, похоже, она была довольна жизнью, которую ведет. Убранство комнаты свидетельствовало о склонности матери жить в комфорте.

— Господин Харимы, — обратилась она к Киёмори, — Цунэмори так щепетилен в вопросах нравственности, что прибыл в Эгути перепуганным и растерянным. Но вы-то в своей молодости знали, как можно развлечься в домах на Шестой улице, поэтому могли заглядывать туда иногда. Когда будете приезжать в Эгути, останавливайтесь у меня и позвольте моим девушкам развлекать вас. Здесь имеются девушки весьма изысканные. Если бы вы не ехали к гробнице Кумано, я бы прислала их к вам, чтобы вы убедились в этом сами.

Да, перед ним была она — его мать. Именно мать добилась от Цунэмори, чтобы Киёмори сделал остановку в Эгути и она могла встретиться с ним. Мать говорила спокойно, без эмоций и без всяких признаков смущения. К своему удивлению, Киёмори обнаружил, что она гордится своим заведением.

Он с волнением смотрел на свою мать. Невозможно было поверить, что она приближается к шестидесяти годам. Эта женщина сохраняла необыкновенную грациозность. Киёмори понял, что именно секрет ее обаяния привлек к ней однажды императора, а потом заставил Тадамори прощать жене измены и капризы. Киёмори прислушивался к ее милому щебету:

— Как хорошо, что вы решили побывать у нас! Жаль, что вы приняли обет воздержания. Но вам нужно провести в Эгути две-три ночи на обратном пути и удостоить нас своим присутствием. Зимой в Эгути скучно, нас посещает мало выдающихся гостей.

В свободной, непринужденной беседе она, казалось, забыла, что является матерью четырех взрослых сыновей. В ней отсутствовала материнская нежность, побуждающая радоваться тому, что сыновья стали мужчинами. Казалось, она забыла даже Тадамори. Казалось, стерла воспоминания о прошлом так же легко и небрежно, как удаляла косметику со своего лица, которой все еще пользовалась.

Самая счастливая женщина, подумал Киёмори. Он начал чувствовать себя свободнее. Едва ли он имел право сердиться на нее: эта женщина рождена быть девой веселья. Природа сделала ее такой, какова она есть. Вины самой матери в этом не было. Киёмори испытывал радость и облегчение от того, что решил встретиться с ней, потому что больше не чувствовал к ней неприязни. Она не заслуживала упреков, потому что не имела иного предназначения, кроме как стать девой веселья. Киёмори следил за выражением лица и движениями матери — в них отражалась жизнь, к которой она привыкла и которой наслаждалась. Выходило, что он многие годы напрасно изводил себя, желая, чтобы она была другой.

— Матушка! То есть уважаемая хозяйка, не найдется ли здесь немного сакэ для оживления разговора? Мне вовсе не обязательно воздерживаться от него. Так есть ли немного или много сакэ?

Она мило улыбнулась.

— Сакэ? Его не так трудно достать. Эй! — позвала она служанку и хлопнула в ладоши. Показалась девушка, и мать шепотом отдала ей указания. Вскоре появились три девы веселья со светильниками в руках. В комнате стало светлее. Были поданы сакэ и еда.

— Уважаемая хозяйка, это все развлечения, которые вы предлагаете?

— Имеется много других развлечений.

— Раз мы здесь, то не мешало бы с ними познакомиться. Цунэмори!

— Да?

— Ты уже ездил сюда развлекаться?

— Я? Никогда.

Настроение Цунэмори, казалось, испортилось. Он чувствовал себя одиноким и лишним, когда наблюдал за общением Киёмори с матерью.

— Это ведь увеселительное заведение. Госпожа — наша хозяйка. Прочь унылое настроение!

Киёмори вновь наполнил свою чашечку сакэ и предложил брату последовать его примеру.

— Давай, ты тоже должен выпить.

— Я буду пить на обратном пути из Кумано.

— Ты боишься выпить с братом, нарушившим обет воздержания? — рассмеялся Киёмори. — Не робей, Цунэмори, беспокоиться не о чем. Я выпью в память о нашем отце, прежде чем мы продолжим путь в Кумано.

— Но почему?

— Ты не понимаешь почему? Неужели ты не понял, что на смертном одре он желал нам счастья? Именно поэтому я пью сейчас — его душа не должна быть потревожена. Уверен, что божество гробницы Кумано сочтет это как выполнение сыновнего долга и не станет проклинать тебя, Цунэмори. Давай пить и веселиться.

Едва Киёмори кончил говорить, как комната стала заполняться девами веселья в разноцветных кимоно. Их оказалось более десяти, одна прекраснее другой. Киёмори коснулся губами большой чаши и передал ее одной из дев веселья. Затем грациозные создания попробовали сакэ из чаши по очереди.

— Господин Харимы в прекрасном настроении, — щебетали девушки.

Последовал взрыв веселого смеха и оживления. Киёмори, раскрасневшийся от сакэ, все больше терял голову от аромата косметики и искусно уложенных причесок девушек.

— Барабаны! Бейте в барабаны! Танцуйте! — крикнул Киёмори хриплым голосом.

— Господин Харимы приказывает нам танцевать. Давайте петь и танцевать!

Послышались возбужденные голоса, легкий шелест длинных рукавов и подолов, свидетельствующий о подготовке девушек к танцам. Были удалены ширмы, отодвинуты раздвижные двери, и две комнаты превратились в одно просторное помещение. Принесли кото, на подставках установили большие барабаны, извлекли флейты из шелковых футляров.

Дева веселья с высокой прической и изящным позолоченным мечом на боку плавно скользила из помещения для женщин по проходу, ведущему к месту веселья. Она держала в руке веер, который парил и вращался над ней в согласии с ритмом популярной мелодии. Ее гибкие ножки, покачивающиеся бедра, округлости плеч сливались с музыкой воедино. Киёмори отодвинул чашу и стал глядеть на двигающуюся фигуру девы веселья, не воспринимая красоты танца. Его глаза пытливо всматривались в лицо девушки, покрытое толстым слоем пудры и укрытое газовой накидкой, расшитой золотистыми нитями. Внезапно его охватило беспокойство, он стал нервно ерзать на своем месте. Глаза девы веселья ни на мгновение не отвлекались от танца, между тем каждая черточка лица Киёмори выражала нетерпение. Весьма утомительный танец! Прочь барабаны и флейты! Поскорее кончилось бы все это, чтобы он смог поговорить с девой веселья наедине!

Танец подошел к концу. Внезапно умолкла музыка. Когда дева веселья низко склонилась в почтительном приветствии сановному гостю, другие девушки окружили Киёмори, чтобы вновь наполнить сакэ его чашечку.

— Не мешайте! Прочь с моего пути! Приведите ко мне эту деву веселья! — выпалил Киёмори, нетерпеливо расталкивая девушек и размахивая чашечкой. Но дева уже покинула комнату быстрой семенящей походкой и, пройдя через проход, скрылась в помещении для женщин.

Киёмори настаивал на том, чтобы ее привели к нему, и послал за ней девушку. Однако дева веселья не появлялась.

— Не знаю, куда она скрылась, но найти ее не удалось, — сказала одна из женщин.

Киёмори был взбешен. Редко он напивался до такой степени и вел себя так грубо.

— Она считает себя девой веселья? Ее раньше звали Рурико, это племянница сановника Накамикадо! Уверен, что это Рурико! Эй, хозяйка, почему ее скрывают от меня?

Киёмори отшвырнул чашечку и повернулся в ярости к хозяйке дома. Но та сама изрядно выпила и вальяжно развалилась на циновке. Вспышка гнева Киёмори, казалось, только позабавила ее. Мать сотрясали приступы смеха.

— Так, Господин Харимы не забыл ее? Все еще помнит? Вы так любили эту женщину, что никогда ее не забудете?

— Ты злая женщина!

— Почему? Что заставляет вас так думать?

— Пусть бесстыдство остается на твоей совести. Но зачем тащить в свое грязное болото невинную юную Рурико!

— У нее не было отца, я воспитывала ее. Я научила ее танцевать, играть на разных музыкальных инструментах. Я сделала ее женщиной, способной самостоятельно жить. Что в этом плохого?

Ошеломленный, Киёмори покачал головой:

— Все так. Если бы Рурико получила правильное воспитание, она бы стала хорошей женой для достойного мужчины. Но ты растлила ее, сделала шлюхой.

— Господин Харимы, вы напоминаете мне своего покойного отца. Кто-то хочет стать шлюхой, другая — еще кем-то, разве это имеет значение? Если Господин Харимы так негодует сейчас, то почему он не добивался любви Рурико более настойчиво, когда она и я жили у Накамикадо? Не следует ли вам винить самого себя за робость? Впрочем, еще не поздно. Загляните к нам по возвращении из Кумано. Я поговорю с Рурико и буду ждать вашего приезда.